FREAKTION

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » FREAKTION » Архив незавершенных эпизодов » 2014 Blame it on my A-D-D baby


2014 Blame it on my A-D-D baby

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

Blame it on my A-D-D baby

В эпизоде:
осень;
дом Ясперса;

В ролях:
Уильям и Штефан;

"При нем всегда был блокнот, и время от времени, когда мы разговаривали, он делал в нем заметки. Я из-за этого нервничал, но он разрешил мне заглядывать в его записи, когда я только захочу. Он никогда не писал ничего похожего на «ну и урод» или «этот парень псих» — просто делал пометки, чтобы ничего не забыть. У него наверняка был где-то другой блокнот, куда он записывал «ну и урод», но мне он его не показывал.
А если такого блокнота не было, то после такого пациента, как я, он должен был его завести."

2

Все бытовые планы летят к чертям, стоит Марго понять, с кем она делит кров и (раньше, но уже не теперь) постель. Он с сожалением оставляет идею поговорить с женой и показать ей фотографии замечательного дома прямо на берегу озера, как собирался буквально за несколько дней до злополучного выстрела. Двадцать миль, разделяющие живописное местечко с опостылевшим Штефану городом, не кажутся ему чем-то запредельным; полчаса неспешной езды до работы — не такая уж высокая цена за идеальный вид за окном, высаженные на участке сахарные клены и полное отсутствие соседей в радиусе мили. Он даже назначает дату просмотра, но отменяет встречу с риэлтором за день до установленной даты: не знает, как заговорить с Марго после той знаменательной встречи в доме у Майкла. Штефан не дурак, и он понимает, в чем заключается единственная причина, которая держит жену рядом: до получения гражданства остается немногим менее полугода. Только поэтому Марго все еще не собирает вещи по чемоданам, попутно пытаясь отсудить у него побольше совместно нажитого имущества. Глупо заводить речь о переезде и каких-то планах на будущее.
За два часа до назначенной встречи (воскресенье, половина четвертого, идеальный вариант для работающего в стандартную смену человека) Штефан допивает третью по счету чашку кофе и распахивает все окна, которые только можно открыть. Он довольно давно не курит, а потому слышит запахи куда лучше, чем раньше. И Марго, кажется, пользуется этим единственно из вредности: вытаскивает откуда-то из закромов своей необъятной косметички лечебный шампунь, который перестала использовать по его просьбе, тщательно моет волосы и как ни в чем не бывало устраивается неподалеку. От запаха женьшеня Иерусалиму становится дурно практически сразу, но он молчит и лишь проветривает этаж, стараясь не чихать каждые полторы минуты. Их отношения с женой и без того обострены до предела. Незачем ссориться еще и из-за шампуня.
Перед выходом он поправляет застегнутую наглухо рубашку, проверяет узел галстука — раньше Марго завязывала его "кристенсеном", но теперь Штефан, впавший в ее немилость, обходится обычным виндзорским и предпочитает не экспериментировать, — и вытаскивает ключи от автомобиля. Дом Уильяма находится в нескольких минутах ходьбы, и в любое другое время Иерусалим спокойно дошел бы пешком; сейчас, тем не менее, ему приходится сперва заехать в знакомый ресторан в нескольких кварталах к северо-востоку, чтобы первый раз за день нормально поесть. Жена, спокойно обходящаяся йогуртом и кексами на завтрак, обед и ужин, готовить перестает в том числе. Холодная война с супругом не подразумевает с ее стороны такой щедрости, как горячая домашняя еда, поэтому Штефан заново привыкает к общепиту и недовольно думает, что когда-то он подобным уже занимался. Например, когда Мари предпочла всем женским обязанностям героин и сутками лежала в спальне, никуда не желая выходить.
В половине четвертого Иерусалим, сытый и более-менее смирившийся с предстоящей беседой, паркует ауди на подъездной дорожке перед домом соседа, выходит из машины и несколько секунд внимательно разглядывает особняк снаружи. Искушение обойти здание по периметру ему кое-как удается побороть, но Штефан все равно по привычке озирается по сторонам. Привычка быть всегда начеку возвращается одновременно с пулей, оставившей медленно заживающую дыру чуть повыше его левой ключицы. Под рубашкой свободного кроя повязка почти незаметна, зато скованные движения одежда скрыть уже не может. Иерусалим надеется, что ему не придется объяснять причину и обстоятельства травмы Уильяму. Это было бы уже слишком.
Дом ему нравится. Своей полной непохожестью на типовую застройку в том числе: неторопливо направляясь к двери, Штефан думает, что у архитектора, как и у покупателя, определенно есть вкус, чего не скажешь о львиной доле населения Канады в целом и Галифакса в частности. Ясперс открывает практически сразу и выглядит довольно приветливым, что ни капли не удивляет Иерусалима. Они, все-таки, соседи, хотя Штефан знает нового обитателя дома куда хуже, чем Марго, моментально записавшаяся на его сеансы: то ли от скуки, то ли по реальной необходимости.
— Уильям, — еле заметно кивнув, он протягивает ладонь для стандартного рукопожатия. У Уилла — прохладные слабые пальцы, и Штефану кажется, что прикосновение ему не слишком приятно. Впрочем, то, как именно к нему относится психиатр, и какие эмоции у него вызывает этот сеанс, волнует Иерусалима в последнюю очередь. Фредди ставит перед ним ясную задачу: привести мозги в порядок. Значит, важно лишь то, насколько хорош Ясперс как специалист.
— У вас замечательный дом. Не ожидал, что окажусь внутри в качестве клиента, а не радостного соседа с пирогом, но... — он разводит руками и, не договорив, без приглашения проходит вперед. Свежие деревянные полы не скрипят под ногами, кое-где даже пахнет свежим лаком, и только книги в шкафу выглядят не слишком новыми. Штефан по диагонали читает названия на корешках и вновь кивает своим мыслям. Он не видит смысла сообщать, что многие авторы ему знакомы. Невозможно родиться и вырасти в семье интеллектуалов, имеющих университетские карьеры, и не прочесть к более-менее сознательному возрасту Кьеркегора с Хайдеггером. А заодно и Ясперса, трудов которого нет среди прочих книг; по крайней мере, Иерусалим не замечает ни одной его работы, бросив еще один внимательный взгляд на полку, явно посвященную экзистенциалистам. Уильям, судя по всему, не слишком любит своего однофамильца. Штефан машинально подмечает интересную, на его взгляд, деталь, но решает, что она вряд ли имеет хоть какое-то значение для их дальнейшего общения. Ему хватает своих проблем, чтобы всерьез присматриваться к персоне Уильяма.
— Последний раз я был на групповой терапии пять лет назад. Рисовал цветочки и бабочек. Так что к индивидуальным встречам, если честно, не совсем привык. Вы не против, если придется все объяснять на пальцах, я надеюсь? — уверенно шагая вперед по коридору, спрашивает Иерусалим. Даже в относительно стрессовой для себя ситуации он продолжает говорить в три раза больше, чем собеседник. Дурная болтливая натура дает о себе знать.

3

- Что, серьезно? Ее муженек записался к тебе на прием?
Уильям закатывает глаза и продолжает перемешивать деревянной лопаткой гавайскую смесь на сковородке. Сегодня он не в настроении разговаривать со своим внутренним голосом. Точнее, паразитом. Но не так то просто отвлечься от того, что происходит непосредственно в твоей голове, а привыкнуть, как выяснил Уилл на собственном примере, невозможно.
- Объявляешь забастовку, Вилли? Если сделаешь это, я отстану.
Он стал активничать после знакомства Уильяма с Марго — женой сегодняшнего пациента и по совместительству… пациенткой. Уильяма удивил телефонный звонок, который ознаменовал его знакомство с мистером Риорданом, ведь его жена пусть и проявляла какой-то особый интерес к личности своего психотерапевта, но явно была не особо настроена на само лечение. Это лишь доказывало, что Уильям не зря тратит на нее свое время — ведь не просто так она посоветовала его своему мужу? Правда, в ответ на это голос вдруг встрепенулся, заволновался и снова начал докучать. Уильям сразу понял, что к чему, но такая перспектива не особо радовала Рида. Ему не хотелось, чтобы ситуация повторялась. Ему этого совсем не хотелось.
Иногда Уильям сильно разочаровывался в плоде своего воспаленного разума — эта тварь не блистала остроумностью и оригинальностью. Методичное повторение одних и тех же слов, одного и того же действия не были присущи Уильяму как человеку. К каждому пациенту он пытался находить индивидуальный подход, не использовал популярных среди психотерапевтов штампов и заученных фраз; не имел стойких привычек, таких как подъем в шесть утра каждый день, утренняя зарядка, ежевечернее чтение книги или же распространенное пристрастие к одному и тому же виду пищи. Натурально все, что он успел выяснить из не слишком содержательных диалогов со своим «вторым Я» (Уильям ненавидел это определение, потому что категорически не мог отождествлять себя с тем, что поселилось у него в голове), претило ему. От этого контраста и практически полного отторжения всего, что этот малый ему втюхивал, у Уильяма начиналась затяжная депрессия. Ему было тяжело принимать пациентов, тяжело не перейти на сильные транквилизаторы, которые могли и помочь, и с таким же успехом убить. Нельзя сказать, что после смерти сестры он перестал испытывать трудности, но, как не прискорбно было это признавать, он стал намного проще относиться к своей проблеме.
Дом буквально пропах розмарином, который так любил Уильям. Агату всегда раздражал этот «отвратительный запах жженых еловых веток», а потому Ясперс старался перед ее приходом эту траву в блюда не добавлять и вообще убирать свежие веточки куда-нибудь подальше, чтобы лишний раз не раздражать сестру. В итоге этот запах стал прочно ассоциироваться с покойной. Но Уилл не спешил отказываться от него — он не был сторонником ностальгических страданий и, чувствуя запах и вкус розмарина, вспоминал только хорошее. Не ту роковую ночь: о ней ему напоминал голос.
Сочетание кукурузы, риса, красного болгарского перца и розмарина вряд ли могло впечатлить кого-то кроме Уилла. У него всегда были несколько специфические взгляды на прием пищи, а вместе с тем и странные, часто меняющиеся вкусы. В его жизни был затяжной период вегетарианства, сыроедения, а после — употребление в пищу исключительно продуктов животного происхождения. С такими резкими перепадами организм был явно не согласен, но и Уильям всегда прислушивался к своим желаниям и старался не отказывать себе в чем бы то ни было без ущерба для своего здоровья.
Когда Уилл поставил тарелку в посудомоечную машину, в дверь постучали. Это был мистер Риордан. Можно сказать, что Уильям удивился, увидев его в костюме — изначально Штефан показался несколько неотесанным, возможно даже резковатым, но по внешнему виду человека Риду всегда было тяжело определять внутреннюю составляющую; даже для психотерапевта со стажем было непосильной задачей понять все о ком бы то ни было по одному только взгляду. А потому, Уилл решил составить первое впечатление именно сейчас, а не ссылаться на прошлые мысли относительно пациента.
У Штефана было очень крепкое, как будто нетерпеливое рукопожатие, отчего Уильям немного стушевался; пожалуй, если мистер Риордан зачастит ходить к нему, у Ясперса могут появиться синяки. Высокая степень травматизации мягких тканей так никуда и не ушла, хотя врачи прогнозировали восстановление в более старшем возрасте. Но, как часто бывает, врачи ошиблись.
– Благодарю, – Уилл как-то очень открыто улыбается, смущенный комплиментом относительно дома; он думал, что его дом выглядит… грустно. – Но этот дом еще не полностью мой, я не оформил его в собственность.
Мечта о покупке этого дома осуществилась, но Уиллу осталось только соблюсти формальности. Нахлынувший в начале месяца поток клиентов (и откуда только в этом маленьком городишке столько психов?) позволил Уиллу заплатить сумму полностью, не дробя ее на части.
– Рисование — хороший метод анализа, но для терапии он не сгодится, – на мгновение Рид сделался более серьезным и задумчивым, а потом его лицо вновь приобрело добродушно-безмятежное выражение. –  В этом то и состоит моя главная задача: Вы должны понять, что с Вами происходит. Давайте продолжим в моем кабинете.
Уилл жестом пригласил пациента пройти за ним.
...
– Расскажите мне о том, что Вас беспокоит, – Уилл скрестил руки на груди, поправив перед этим очки. Он сидел в кресле несколько скованно; мистер Риордан уже не производил того впечатления, которое Уильям составил о нем впервые. Перед ним сидел человек крайне серьезный, но по-своему простой — то, как легко из него выходили слова, пусть даже выглядящие как попытка заполнить чем-то угнетающую тишину, говорило о его открытости. Но не до конца расслабленная поза, в то же время, сигнализировала о дистанцированности. Мысль о возможной травме мелькнула где-то на подсознании, но, будь Уилл хирургом, он бы дал этой теории прорасти и дать плоды. Однако, к сожалению или счастью, Ясперс был психотерапевтом.
– Из телефонного разговора я, честно говоря, не смог составить определенного мнения о Вашей проблеме.
…или проблемах?

4

Неловкое напряжение никуда не отступает. Штефан чувствует себя не в своей тарелке, хотя тщательно следит за любыми внешними проявлениями своего беспокойства — старается не ерзать и не совершать тридцать мелких нервных жестов в минуту. Групповые сеансы так и не приучили его выворачивать душу наизнанку перед теми, кому платят за помощь. Тогда он лишь молча слушал и послушно рисовал; сейчас спрятаться в дальнем углу и оттуда следить за остальными нет никакой возможности, потому что и "остальных" тоже нет. Иерусалим послушно садится и касается пальцами воротника рубашки, но тут же, опомнившись, убирает руку. Он осознает, что его душит вовсе не наглухо застегнутый ворот, да и в кабинете Уильяма воздух отнюдь не душный и спертый. Все в полном порядке — есть и будет.
— Вы хотели сказать, о том, что беспокоит окружающих меня людей, — поправляет Штефан, прямо глядя Уиллу в глаза, и криво ухмыляется на одну сторону лица. Он, разумеется, готовился к визиту и долго думал, что имеет смысл сообщить, а чего психиатру рассказывать не следует, но сейчас потихоньку пересматривает планы. Люди вроде Ясперса всегда знают, какие задавать вопросы. А лгать Иерусалим не привык; он опирается правой ладонью на софу, устраиваясь поудобнее. Левую руку старается держать расслабленной, но, по возможности, иммобилизованной. Резкие движения все еще причиняют боль.
— У меня есть определенные проблемы... с эмоциями. Если, конечно, проблемы могут быть с тем, чего нет, — подумав, добавляет он и опускает взгляд на светлый ковер. Безукоризненно чистый ворс, кажется, привлекает все его внимание, хотя Штефан едва ли понимает, на что именно смотрит: он погружается в размышления, пытаясь определиться, как попроще донести до Уильяма суть.
— Я бы не сказал, что это мешает мне жить, но мой бизнес-партнер и, по совместительству, лучший друг, считает наоборот. Он думает, что я не осознаю границы допустимого в общении с людьми. Это мешает... налаживать связи, — осторожно объясняет Иерусалим и вновь смотрит на психотерапевта. Он не осознает, что перестал моргать, как только установил с Уильямом зрительный контакт.

5

Уильям никак не может успокоиться. Он пытается расслабить ноги, чтобы его поза была более открытой, но мышцы сокращаются, словно готовясь к чему-то. Вряд ли это волнение можно оправдать реальной причиной, существующей сейчас или только вероятной, однако покинуть Уилла оно почему-то не могло, прочно удерживая все скелетные мышцы в спазме.
- Ты боишься его, да, Вилли?
Он отвлекается и не замечает, как Штефан отдернул тянущуюся к воротнику руку; голос перебивает мистера Риордана, и Рид слышит только обрывок фразы, не слишком заметно встрепенувшись. Он встречается с пациентом взглядом: Штефан смотрит на него в упор и это в очередной раз заставляет Уилла напрячься. Лишь бы он не заметил этого короткого замешательства, иначе решит, что Ясперс его не слушал. Сейчас не самое лучшее время для «разговоров по душам» с паразитом, но… эти разговоры когда-нибудь были своевременными?
Уилл еще раз поправляет очки, а затем, когда Риордан опускает взгляд в пол, расслабленно выдыхает; от этого напряженного зрительного контакта он сам чувствует себя крайне неловко.
- Что с ним не так, Вилли? Ты уже понял?
«Мне некогда, отвали,» – тщетная попытка вознаграждается и тварь, обидевшись, замолкает. За последний месяц Уильям проделывает такое уже в четвертый раз: пытаясь фокусировать свои мысли на каком-то определенном объекте, прокручивая в голове какие-то факты и выстраивая сложные логические цепочки (в быту и работе бесполезные, но здорово отвлекающие) он заставляет голос утихнуть. Помогает это на какие-то два-три часа, но на прием, в принципе, хватает. Только не тогда, когда в его кабинете находится Марго: в этом случае голос не заткнуть.
В данный момент он смотрел на несколько неестественное положение левой руки пациента; бросается в глаза то, как мистер Риордан ее бережет. Если травма и имела место быть, то это не лучшая тема для разговора. Уилл решает понаблюдать еще. Возможно, ему просто показалось.
– Под отсутствием эмоций, – Штефан вновь смотрит, не мигая, но Ясперс , как бы тяжело ему не было, разрывать этот зрительный контакт не намерен. – Вы подразумеваете положительную их составляющую, я правильно понял? – он дожидается одобрительного кивка, а затем продолжает. – В таком случае, этому можно найти вполне безобидное объяснение. Что хорошего в Вашей жизни произошло за последние… за последнюю неделю? Обычно внутреннее состояние человека, его эмоциональное состояние, отражается на отношениях с людьми. Если Вы постоянно испытываете стресс, то, естественно, внутренние ресурсы истощаются, и Вам просто нечего дать людям, кроме как… ничего. Вы понимаете меня?
Он вопросительно смотрит на пациента, надеясь на то, что произнесенное не придется растаскивать на составляющие еще меньшего калибра.

Отредактировано William Jaspers (10.07.2015 13:49:51)

6

Наличие кушетки с высокой спинкой предполагает, что Штефан должен на нее лечь. Лечь, уставиться в потолок и мерным голосом, изредка прерываясь на беззвучный плач, рассказать всю свою историю — лет эдак с пяти и до настоящего момента включительно. Штефан без особого доверия смотрит на кожаную софу (прямо как в фильмах с психотерапевтами, один в один), и остается сидеть. В нем явно говорят какие-то бунтарские настроения.
— Не стесняйтесь. Можете спросить, чего хорошего произошло за последние пять лет. Ответ вряд ли изменится, — отвечает Иерусалим, пожав плечами, и уголок его губ чуть заметно дергается. Спонтанное движение весьма неприятно. Каждый раз, стоит ему лишь чуть-чуть отвлечься, Штефан забывает о том, что должен быть аккуратнее. Зато кое о чем другом он помнит лучше, чем хотелось бы. На календаре двадцать шестое октября, воскресенье. Одна тысяча восемьсот тридцать четыре дня — именно тот срок, с которым Ясперсу предстоит работать. Вот уже тысячу и восемьсот тридцать четыре дня в жизни Штефана не происходит ровным счетом ничего, что можно классифицировать как "хорошее". Некоторые события его развлекают. Некоторые — злят. Иерусалим пытается вспомнить, когда его что-либо искренне радовало, но в его лексиконе больше нет таких слов. Есть только "весело", или "забавно", или "интересно", или "мило". Даже тогда, с Мойрой, было именно так. Пока она не прострелила ему шею, конечно. Это тоже было отчасти забавно, но недолго. И уж совершенно точно он не счел ее поступок милым.
— Вы хотите сказать, у меня депрессия? То есть, это лечится медикаментозно? — подумав, уточняет Штефан, и его голос звучит странно. В первые секунды Иерусалим чувствует облегчение: ему нравится идея получить рецепт на таблетки и посещать Уильяма только тогда, когда нужно будет продлить рецепт. Потом он настораживается и напрягается: Штефан лучше многих знает, что такое зависимость. Подсесть на какой-нибудь фенобарбитал (или чем лечат пациентов в двадцать первом веке?) — последнее, чего хочется от жизни тому, кто успел познать все прелести метадона и иже с ним.

7

Напряжение никуда не исчезает. После ответа Штефана — даже усиливается. Уильям прекрасно понимает, насколько этот человек… крепок. Во всех смыслах: об этом говорят не только широкая спина и крупные ладони — о внутреннем стержне говорит его взгляд. Не зря у Уилла возникает такая реакция: такого человека, как мистер Риордан, тяжело сломить, если не сказать — невозможно.
Депрессия не возникает на ровном месте, но люди, которые пребывают в депрессивном состоянии, явно выглядят не так, как мистер Риордан. Он не подавлен, не разбит, не хнычет, не ноет и не жалуется — его голос не меняется даже тогда, когда он говорит о пяти последних «безрадостных» годах. У пациентов, которым ставят этот диагноз, практически всегда снижена самооценка, их лица не выражают абсолютно никаких эмоций — они вызывают жалость. Мистер Риордан, в свою очередь, выглядит уверенным в себе человеком и внушает определенный страх.
Стоит Штефану пожать плечами, Ясперс замечает, что это движение определенно доставляет пациенту дискомфорт – дрогнувший уголок губ тому доказательство. Все-таки симптомы повреждения слишком явно бросаются в глаза, чтобы не обращать на них внимание.
– Нет, я не считаю, что у Вас депрессия, мистер Риордан, – Уильям выпрямляется, чувствуя себя чуть более уверенно, но не до конца — отступает настороженность, общее волнение не исчезает. – У нее… иная симптоматика. И другая группа риска.
Уильям следит за Штефаном заинтересованным взглядом, всем своим видом показывая, что просто так он мистера Риордана в покое не оставит — фраза о таблетках почему-то заставляет Уилла думать, что Штефан хочет отделаться просто так. Пожалуй, он пока слишком торопится.
– Апатия — вот верное определение Вашему состоянию, – Рид немного наклоняет голову набок, чуть улыбаясь Штефану. – И она может быть симптомом и шизофрении, и психоза, и… посттравматического синдрома.
Уильям переводит взгляд на предположительно травмированную руку мистера Риордана, а потом, сохраняя на лице прежнее дружелюбное выражение, вновь смотрит пациенту в глаза.
– В Вашей жизни имело место событие… или события, которые, по Вашему мнению, могли потенцировать апатичное состояние? Авария, обширная травма, смерть близкого человека?
Уилл отмечает про себя, что, вероятно, это повреждение является довольно свежим и, скорее всего, не связано с возникшей предположительно пять лет назад апатией. Но Уильям не может списывать со счетов и эту деталь: истина кроется в мелочах.

8

Тот факт, что он, очевидно, не входит в группу риска страдающих тяжелой депрессией, Штефана несколько успокаивает и практически не удивляет. Мари всегда говорила, что по части эмоций он эволюционировал чуть больше, чем трухлявое бревно, но до человека все еще категорически не дотягивает. Впрочем, задолго до этого Мари также говорила, что он неисправимый романтик (и кретин), но Иерусалиму уже давно не двадцать и даже не двадцать три. Торчать на морозе под окнами приглянувшейся девицы или доставать ее два года, убеждая сменить гнев (в случае Мари, скорее, равнодушие) на милость он мог в бытность свою студентом. Теперь подобные финты ушами Штефана разве что забавляют. И депрессия в его случае — слишком громкое слово для обозначения того, чего попросту нет. Его чувства заканчиваются где-то в районе голода. Еще в приоритетах числится "поебаться" и "прострелить кому-нибудь череп", ну а пальму первенства, разумеется, забирает нежная любовь к математике. На то, чтобы страдать, Иерусалиму категорически не хватает ресурсов.
— Мой отец умер, когда мне было семь. Блант уехала от него раньше, так что мы с братьями не особо страдали по этому поводу. Мама скончалась от рака уже здесь, в Галифаксе, в две тысячи третьем. Она долго болела, были ремиссии, но... — он приподнимает брови и разводит ладонями, — Из-за нервотрепки с похоронами моя невеста потеряла ребенка, так что свадьбу пришлось отложить на неопределенный срок. Восемнадцатого октября две тысячи девятого ее застрелили. Несчастный случай, на самом деле. По крайней мере, так решила полиция. И... нет, пожалуй, на этом все, — монотонно перечислив все, что пришло на ум, Штефан умолкает и с интересом продолжает смотреть на Ясперса. Он решительно не понимает, что ему даст эта информация, и какой от нее будет толк. Уильям посоветует ему смириться? Не принимать близко к сердцу? Расслабиться?
Определенно, Иерусалим знает крайне мало о средствах, которыми пользуются психотерапевты во время своих сеансов.

9

Уилл барабанит пальцами по подлокотнику, потирая верхнюю губу. Несмотря на то, что мистер Риордан перечислил каждую из смертей так, словно озвучил список покупок, Уильям четко выделил один пункт: единственное событие, точную дату которого назвал Штефан, это смерть его жены. Для кого-то менее внимательного и искушенного это не покажется сильно выдающейся деталью — есть вероятность того, что это просто единственная из всех дата, которую Штефан помнит, потому что она наиболее «свежая». Но для Ясперса лишних деталей не существует. Люди не акцентируют на чем-то внимание — пусть даже подсознательно — просто так. Это обязательно несет какой-то смысл.
– Вы сказали, что полиция признала смерть Вашей жены несчастным случаем, – голос Уилла звучит несколько тише; он еще раз поправляет очки, но скорее для проформы, и ловит на себе заинтересованный и несколько непонимающий взгляд Штефана, такой же прямой и пробирающий практически до костей. – Вы так не считаете?
Несмотря на то, насколько бедна эмоциональная окраска голоса Штефана, Рид смог уловить суть сказанного. Так считает полиция, но, видимо, не сам мистер Риордан.

Отредактировано William Jaspers (13.07.2015 15:46:58)


Вы здесь » FREAKTION » Архив незавершенных эпизодов » 2014 Blame it on my A-D-D baby


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC